чэвон перед зеркалом улыбается себе, проверяет, нет ли помады на ровных белоснежных зубах, и аккуратно челку поправляет. все до сих пор идет до пугающего идеально: она смогла попасть в салон поздним утром без предварительной записи, на колготках нет ни единой затяжки, дрожащими руками удалось нарисовать одинаковые стрелки. не иначе, как сама судьба желала сделать ей подарок.

приглашение на какую-то закрытую тусовку пришло днем ранее — чэвон поначалу даже не поняла, куда её зовут, по привычке начиная искать причину для отмазки, чтобы поспать подольше перед началом учебной недели. от неё никогда не требовали отличных оценок, но по старой памяти она свой средний балл поднимала слишком старательно, чувствуя уколы зависти, когда кого-то ставили в пример чаще или когда на доске в коридоре на ступень выше красовались чужие имена. круги от недосыпа под глазами перекрывать плотным слоем консилера с каждым годом было всё привычней, она не сможет уже вспомнить, когда в последний раз выходила из комнаты без косметики — все должны знать её именно такой.
и ли юбин не станет исключением из правил.

« я буду зла, если её там не будет » — чэвон не шутила, ведь то было единственной причиной, ради которой она была готова пожертвовать часами сна в ближайшие сутки. шутка ли — чэ свой грандиозный план составила за одну ночь, каждую фразу и каждое движение продумала наперед, уверенная лишь в единственном исходе.

тэсу долго говорил о том, что вечеринка проходит в баре с выходом на крышу ( лишь бы никто не выпал ), предвкушая прекрасную атмосферу, но чэвон лишь морщилась недовольно — ей не хотелось брать с собой теплые вещи. слои одежды будут мешать, не давая раскрепоститься, но приходилось выбирать меньшее из зол, ведь проснуться с температурой не входило в планы. впрочем, если они будут танцевать, лишняя одежда быстро спадет с плеч, представляя вниманию окружающих наиболее выигрышный вид.

в такси слишком душно, из-за этого время тянулось невыносимо долго, добавляя лишние полминуты к каждым пяти. чэвон от нетерпения ерзала и кулак медленно сжимала, затем резко расслабляя, будто разминая теплый пластилин в руке. взгляд бесстыдно гулял по неровной стрижке водителя, задевая заостренные покрасневшие уши. очень хотелось спросить, не жарко ли ему, но слова застревали где-то в горле неприятным комком нервозности. бежевую короткую шубу пришлось положить рядом, оголяя острые плечи, позволяя мужчине увидеть черное обтягивающее платье и мелкие рубцы на теле — она видела в зеркале его взгляд, присущий той категории людей, которые без зазрения совести будут свистеть тебе в спину.

машина резко тормозит у входа в здание, заходя в которое обычно скукоживаешься, вжимаешь голову в плечи и стараешься привлекать к себе как можно меньше внимания со стороны персонала ( но они всегда будут следить за тобой ), пробегая по просторным помещениям так, словно знаешь, куда тебе надо. чэвон вздыхает слишком громко, судорожно, чувствуя вибрации в области трахеи. она не видит тэсу или кого-то из его знакомых — мобильник теряется где-то в сумочке, чэ под нос матерится и умоляет всех богов сжалиться над ней. лишь через несколько ( поистине долгих ) секунд она слышит знакомый голос и губы растягивает в улыбке.

— я уже думала ехать домой, — она шутливо пихает тэсу в плечо и быстро окидывает взглядом людей, стоящих чуть дальше — чэвон теряется от их красоты и яркости, мысленно начиная раскапывать для себя глубокую яму. — ты говорил, что здесь будет... уютно, — парень напротив смеется слишком громко, заставляя её щеки гореть.

— все познается в сравнении, — чэвон ранее никогда не задумывалась о том, как её знакомый попал в это общество, казавшееся ей каким-то не из этого мира; не из их мира, наполненного спортивными матчами, экзаменами и пивом, выпитым на детской площадке ночью. они все, без исключения, выглядели так, словно за ними следом ходит личный ассистент, который по первому же зову готов выполнить любой каприз. в её мире появляется новая загадка, а чэ ненавидит их разгадывать.

— мы можем пройти наверх? — от нетерпения сводит мышцы живота, она рвется внутрь, вслед за остальными, минуя охрану, не желая упустить удачный момент для обещанного знакомства с дами. чэвон на языке перекатывает заученные фразы, пока они поднимаются на последний этаж, надевает на себя маску обыденного веселья, словно ей невпервой оказываться на подобных мероприятиях, но рот непроизвольно открывается, когда тяжелые двери распахиваются перед ней. чэ теряется уже второй раз за вечер, ныряет вглубь, прямиком в толпу, держа тэсу за рукав, дабы не утонуть ( и не упасть по пути от головокружения ).

— мне срочно нужно выпить.

fc harry lloyd
ronan boccara
РОНАН БОККАРА, 33

NEW ORLEANS (LOUISIANA)
(РЕДАКТОР В МЕЛКОМ ЖУРНАЛЕ)

— когда тебе тридцать с гаком, — тон ронана становится утрированно-наставническим. — тебе уже нет дела до всех этих цветочно-сопливых открыточек, которыми обмениваются друг с другом краснощекие юнцы.

боккара останавливается перед зеркалом, пытается завязать темно-синий галстук, извивающийся в его длинных пальцах голодной змеей, и недовольно морщит нос от собственного отражения: он становится похожим на персонажа из мультфильмов тима бертона, обрастая налетом пыли и ежемесячно теряя по килограмму в весе. его рабочее место в офисе находилось за разросшимся (к всеобщему удивлению) кустом шеффлеры, соседствующей с уже привычной грудой макулатуры, которая лежала на полу. первые два месяца рон пытался сдвигать нарастающую гору к дальнему столу, но утром его ждали разочарование и тень, растущая вместе со стопками бумаг. коллеги подшучивали, что с каждым днем, проведенным в его импровизированной пещере, он становится серее; будто боккара сам выбрал себе именно это место. на случай, если кто-то решит посоветовать ему почаще выходить на свежий воздух, пачку сигарет выкинуть, а освободившиеся от перекуров двадцать минут в день тратить на полезный по всем канонам перекус, обязательно включающий в себя большое количество белков и углеводов, рон нашел удобную отмазку: «для этого придется уволиться с работы, а если я уволюсь, то мне нечем будет платить за съем и я умру в канаве, подвывая от голода». добавить ко всему прочему брови, жалостливо сведенные к переносице — готово, вы прекрасны! этот жалобный взгляд работает всегда. особенно, когда тебе восемнадцать и ты очень хочешь уломать красивую соседскую девчонку на поцелуй.

в жизни ронана той толпы дрожащих красавиц больше нет, их места поначалу долго пустовали, а потом туда пришла вега: с ноги выбила разбухшую от морозов дверь и со скрещенными руками уселась на пьедестал, заинтересованно разглядывая все вокруг.

вокруг было пыльно.

голос милен фармер настойчиво прорывался сквозь помехи старого радиоприемника, с трудом преодолевшего тяжелый путь из марселя в новый орлеан. боккара даже не был уверен в том, что три теплых свитера, зачем-то бережно обмотанных вокруг устройства, смогут спасти корпус от трещин. редкие гости удивленно раскрывали рты, через несколько секунд изрекая, что такому раритету самое место в музее, а не на кухне у молодого человека, но рон отнекивался, придумывал радиоприемнику по пять новых смыслов за раз (и никогда в них не верил). раздражала не их правота, а вера в то, что мнение, которым они делились, хоть что-то значило. в жизни рона есть лишь три человека, чьи слова для него значат больше, чем ничего.

— нет, если поразмыслить, то получать подарки от любимых может быть приятно, но вся эта атмосфера...

ронан посмотрел в блестящие глаза своего собеседника и артистично взмахнул руками вверх, ударяясь кончиком пальца о кухонный шкафчик. здесь все было ясно без слов, диагноз (доктор, примите к сведению, пациент ведет свои бурные диалоги с плюшевым медведем) мог поставить даже студент первых дней: затянувшаяся френдзона. ничто так не говорит о задетых чувствах, как громкие слова о том, что тебе глубоко наплевать.

делать первые шаги, позволять себе рискнуть и сказать о своих чувствах вслух — нет, ни в коем случае, это не стиль рона. привычнее было сидеть на своем скрипучем стуле и пристально сверлить взглядом флойд.

за несколькими неудачами последовала небольшая победа и, наконец, он увидел в зеркале приемлемый узел. хотелось бы, конечно, вокруг шеи обмотать что-то покрепче галстука, который с треском предаст, если вдруг у рона совсем не останется сил и он решит закончить все на ненавистной желтой люстре в кабинете начальника, но что-то внутри подсказывало, что этой жизни стоит дать еще один шанс.

из квартиры приходится выбегать, чуть не роняя ключи на грязный пол. если верить часам на левом запястье, ронан имеет все шансы попасть под горячую руку руководства, придя в офис к стандартному утреннему мероприятию: раздаче пинков для всех опаздывающих. им кажется, что это сможет исправить ситуацию, но рон, глядя на неизменные лица страдальцев, выстроившихся у шершавой стены в ровную шеренгу, с усмешкой цокал языком и покачивал головой. и теперь он рискует стать одним из них. больше всего на свете рон боится стать посмешищем, — он еще в школе не мог унять трясущиеся коленки, когда учительница по физике вызывала его к доске, — и этот страх гонит его через несколько кварталов, минуя грязные лужи и три светофора.

— я пришел на десять минут позже обычного, — боккара дает себе отдышаться, полулежа на стуле и обмахиваясь тонкой пачкой бумаг, которые кто-то положил на его стол. — и по дороге чуть не упал три раза.

ронан с прищуром смотрит на вегу, раздумывая, стоит ли шутливо шлепнуть ее по плечу в качестве наказания. скупой смешок ушел кашлем куда-то в кулак, чтобы не поощрять попытки подкалывать начальника.

на запрос «каким должен быть наставник» поисковик отвечает, что оный должен обладать следующим списком качеств: честность, открытость, лояльность, успешность, терпеливость, целеустремленность. подходящее под ситуацию подчеркнуть, сделать глубокий вдох и улыбнуться. рон продолжает терпеть, пусть даже иногда его левый глаз начинает предательски дергаться. для отвлечения он начинает пересчитывать сердечки, которыми усеян весь ее розовый (красивый) свитер. вега была хороша в подборе нарядов, в особенности по случаю праздника, и сложно было не отметить ее старания — она стала глотком свежего воздуха для сотрудников, засидевшихся в этом тусклом издательстве.

— выглядишь сегодня... интересно. не жарко? — ему хочется сказать, что она красивая; ему хочется сказать, что вчера вечером он пришел домой и заметил, что его пиджак насквозь пропитался ароматом ее парфюма, а затем аккуратно повесил его на дверцу шкафа и планирует никогда больше не стирать все вещи, которые так пахнут; ему хочется сказать, что, мать его, у нее самые мягкие волосы, которые хочется трогать каждую секунду. но жизнь такова, что ронан после двадцати пяти отупел и, возможно, стал амебой.

боккара закидывает ногу на ногу, попутно задевая носком оксфордов вегу, с противным скрипом отворачивается от нее и утыкается взглядом в бумаги, которыми обмахивался до этого. буквы расплываются, меняются местами друг с другом, приходится прыгать со строчки на строчку, чтобы угнаться за ними, но все впустую. если бы не приобретенный сероватый оттенок кожи и, кажется, дефициты каких-то полезных микроэлементов, флойд удалось бы увидеть его розовеющие от накатывающего смущения щеки.

— чего так рано пришла сегодня? мне так нравилось наблюдать за тем, как тебя отчитывают, — рон наконец позволяет себе улыбнуться отчего-то дрожащими губами.

geh nicht ohne mich, — он говорит. они никогда не уходят, не оставляют его в одиночестве, как фантомы в уголках глаз ослепших на жаре фотографий. сепия лиц его родителей становится пергаментом для первых слезливых набросков, очерк горя скользит острым углом вдоль вены — если бы не какая-то дикая удача, он стал бы одним из имен, высеченных в камне на далеком (отсюда) кладбище.

(в голове всё ещё стоит свист тормозов — навязчивой мелодией потерянного рая, — но райнер больше не останавливается.)

райнер больше не навещает свою маленькую кладбищенскую родину, не хочет смотреть, как её раздирают черви. печаль хрустит корочкой запекшейся крови, одиночество стирается вечерним дождем, робкая радость переливается пайетками на платье трисс. марк тянет руку — легонько бьёт райнера в плечо, промахиваясь мимо сердца. райнер смеётся так же, как на похоронах родителей, думает, что такой и должна быть семья. солнце отражается на их лицах сквозь пальцы древних богов, которые им улыбаются с облаков. никаких бурь и гроз; райнер называет марка братом, едва не забывая, что он брат для другой.

трисс всегда рядом, ему стоит только протянуть руку (не протягивает), он оборачивается через плечо, выискивает её силуэт среди ветвей — трисс прячется за сонными бликами распахнутого утра, солнце целует её в голые плечи, и райнер ему завидует. рассвет вскрывает скорлупки ран, но райнер видит в глазнице у солнца свой маленький триумф, когда ловит каждое слово трисс, записывая их в блокнот. думает, это всё его богатство, последнее, что у него осталось. он зовёт её своей музой и не сразу понимает, когда это перестаёт быть насмешкой.

(райнер впервые теряет опору, когда видит её так близко. нежность золотой нитью вьётся от одного запястья к другому, когда они впервые друг друга касаются. триша теплая и неуловимая, как солнечный свет, и её лицо — самый лучший сон, который он только видел.)

ich habe mich in dich verliebt, — он никогда ей не скажет. катрина становится их новым богом, который умеет стирать даже имена мертвецов. ураган поглощает детство, но не может убить память. печаль разрастается, с новым горем райнер становится старше, замечая, что трисс с каждым днем становится всё меньше и меньше, закрываясь в немой унылой скорби, которую райнер хочет сжать в кулаке до хрустального хруста.
райнеру снится марк и его лицо в трещинах гальки, но больше не снится трисс. он прижимает её к себе, на её волосах — запах океана, цветочной пыли и мокрой могильной земли. она становится таким же холодным силуэтом, как и его родители, под крылом этого нового дождливого утра. райнеру кажется — его смоет, он потеряется, они навсегда останутся здесь, где их оставил единственный человек, сумевший их соединить.

(отпуская руку трисс, райнер знает, что она больше никогда за ним не пойдёт.)

mann in schwarz, — он пишет. чтобы смазать боль, рвущуюся из трещин за глухо застегнутыми пуговицами рубашки, говорящую его языком, отделяющуюся от плоти фрагмент за фрагментом. райнер нащупывает новые швы, но не может вспомнить, когда вспорол себе грудь. сердце бьётся в такт дыханию теней из его кошмаров, голос трисс блекнет, как солнечный свет за темной шторкой.

(когда он всё-таки просит трисс сбежать с ним, он не думает, что ему придётся раз за разом к ней возвращаться и вечно её терять; не думает, что чёрный человек — его собственное отражение; не думает, что кошмары когда-нибудь станут страшнее реальности.)

придумывать новый мир всегда легче с закрытыми глазами, но райнер делает всё, чтобы не заснуть. он наблюдает, поддерживая голову — тяжесть в объятии бессилия. вздох. одиночество мнётся разлитым кофе по чистым листам, на месте оторванной пуговицы, злачного дыма, запустелого дома. тени оживают и каждое утро оставляют осязаемые шрамы на коже; райнер считывает по ним новый бестселлер и думает, когда они станут настолько реальны, что смогут его убить.

rette mich, — он говорит. или слышит эхо трисс в гудках повисшей трубки. телефон замолкает, и райнер оборачивается на пустоту и билет до нового орлеана. когда он видит опавшие деревья родного города, он больше не замечает ни призрака марка, ни трисс.
если бы он только смог придумать новое утро и оживить тот солнечный свет между поломанных веток, он бы обязательно нашел их обоих в своём угасшем детстве — это был бы его лучший бестселлер. но слова не идут, всё хорошее только больше мертвеет, и, подглядывая за чудовищами своих снов, райнер пишет кровью.

пишет: ich werde dich immer lieben.
и у каждой героини его книги — имя его потерянного солнца.

fc: jake gyllenhaal
ETHAN BUTLER [итан батлер]
27.02.86 [38] × приезжий × дом номер шесть × учитель
          
сила  ■ ■ ■ □ □  телосложение  ■ ■ ■ □ □  ловкость ■ □ □ □ □  интеллект ■ ■ ■ ■ □  харизма  ■ ■ ■ □ □

[indent] × странность: отсутствует.

♫ moby — natural blues ♫

элион убила бы итана, если бы увидела, как он выкуривает вторую сигарету подряд, пропитывая запахом табачного дыма её любимый вельветовый диван, доставку которого они ждали целый месяц. элион непременно придушила бы итана, когда узнала, что он спал всего лишь два часа, сидя на том самом диване. итан не сомневается, элион бы точно сделала это, если бы не одно но — ей было проще убить себя.

телефон назойливо вибрирует несколько минут, прерывая доклад по истории современной америки, и в конце-концов ему приходится ответить на звонок: на том конце дрожит голос пожилой соседки, имеющей отвратительную привычку заглядывать в окна, и сердце итана пропускает удар, когда она говорит слова, которых он боится больше всего на свете. батлер выбегает из школы, хватая с собой лишь сумку, и на минуту теряется, рыская взглядом по парковке в поисках машины. страх опьяняет, затормаживает мыслительные процессы, и итан злится так сильно, что готов сломать нос об руль, лишь бы избавиться от вязкого кома в голове. он по инерции давит на педаль газа так сильно, что старенький джип жалобно завывает. радио издевательски выплёвывает «insel» вперемешку с помехами.

такое случается — элион задувает тридцать три свечи и итан даже не сомневается в том, что она загадывает удачную беременность. поджимает губы, когда она стоит с закрытыми глазами, а затем натягивает широкую улыбку и мягко сжимает её плечо. через неделю их ждёт третья попытка эко.

такое, блять, случается — в день выписки элион уже не плачет. дома молча отстирывает простынь от крови и идёт спать. итану кажется, что она принимает ситуацию.

мебель в детской покрывается пылью.

тело покачивается из стороны в сторону, подобно маятнику, и от еле уловимого скрипа верёвки хочется кричать, зажимая уши. без единого шанса на спасение — ему говорят, что она висит так с самого утра. вот так просто: яичница с беконом на завтрак, традиционный утренний анекдот по первой ссылке в интернете, поцелуй в щёку и крепкая верёвка.

батлер боится, что жена придёт к нему во сне. она не приходит. ни через день, ни через сорок. даже через год.

зато с удивлением приходит осознание, что жизнь продолжается. поначалу веки тяжелее обычного, возвращаться в пустую реальность не хочется, но через какое-то время приходит принятие. не то вымученное, удушающее, каким оно было на протяжении десяти лет их тщетных попыток — нет. принятие обволакивает, подобно тёплой воде, замедляет сердечный ритм и ласково поворачивает твою голову в другую сторону, открывая глаза на тропы судьбы.

[indent]— колумбус. тебе на с.

он вызывается отвезти подростков на экскурсию самостоятельно. музей находится в шести часах спокойной езды от школы, которые они преодолевают за семь с половиной, потому что одного из учеников постоянно тошнит. итан разглядывает его серое лицо в зеркало заднего вида и начинает сомневаться в том, что ехать на своей машине было хорошей идеей. после возвращения надо будет сразу же найти хорошую химчистку.

[indent]— салем. на м.

добрая сотрудница музея отдаёт им свой розовый свитер, чтобы мальчик не ходил с пятнами рвоты на животе. брюки пришлось заменить на спортивные шорты, удачно забытые месяцем ранее в багажнике. на скупые смешки в сторону пострадавшего итан незамедлительно реагирует строгим взглядом, от которого сердце шустро опускается в пятки. батлер знает, что ученики шепчутся и строят немыслимые теории за его спиной с тех самых пор, как он устроился в школу. ему это внимание встаёт поперёк горла.

[indent]— мартинсбург. мистер батлер, вам на г.

грёбаный грейвью. до дома так никто и не доезжает. итан теряется и не понимает, где сворачивает не туда. от чувства дежавю скручивает живот — ему вновь страшно. он берёт за руку тарани, сидящую на переднем пассажирском, и сжимает её крепко, обнадёживающе глядя в глаза. кажется, они сильно влипли.

[indent] × дополнительно:
[indent] учитель истории, но в грейвью преподаёт всё понемногу, чтобы дети не расслаблялись ; много курит ; всё внутри холодеет от скрипа верёвки ; терпеть не может кофе ; единственный ребёнок семье, его детство было спокойным и счастливым ; внешне молчаливый и строгий, но на деле добряк ; активно защищает детей, над которыми издеваются сверстники или учителя.

в любой другой день он бы боролся с бессонницей совсем иначе: достал из заляпанного холодильника несколько бутылок пива или, если настроение совсем ни к чёрту, залил в себя три-четыре-пять (можно перечислять до бесконечности) бокалов паршивого виски. но этот день был другим. сегодня нельзя — так он себе говорит. заставляет. обещает. обещания обычно не сдерживает, но на этот раз — точно. мысли протестующе бегают из одного угла черепной коробки в другую, по-детски вредно смеясь над наивностью, мешают ухватиться за то самое, что принесёт за собой желанный сон. в попытках найти телефон ирвинг вяло проводит рукой под подушкой, а потом чуть бодрее пропихивает пальцы в стык между изголовьем и матрасом, чувствуя подступающий к горлу ком. паника приходит из ниоткуда — завалившийся мобильник становится лишь углом, за который ему не повезло зацепиться после тяжёлой недели. он несколько раз бездумно перелистывает страницы, открывает, закрывает, а затем опять открывает новую вкладку в браузере, вбивает в поиске «способы борьбы с бессонницей» и переходит по первой ссылке. содержание уже знакомо: поменяйте образ жизни, используйте спальню исключительно для сна, облейте комнату маслом лаванды, купите эти прекрасные блэкаут шторы с пятидесятипроцентной скидкой только сегодня и только на нашем сайте. телефон возвращается под подушку.

предчувствие плохого конца не оставляет ни на секунду. конца чего — этой ночи, сегодняшнего дня, работы над новой рукописью (которая застряла на середине и не хочет двигаться), жизни в целом — не важно. этот «плохой конец» плетётся за ним преданным псом лет с десяти, скалится из тёмных углов, видит хозяина нерадивого. и, быть может, нет уже смысла в сопротивлении? стоит продолжать плыть по течению, принять его, как принимаешь шрам от падения с ржавого велосипеда в детстве — в глаза бросается, но это лишь часть тебя. сиди себе в своём пахнущем пылью пустом доме и строй из себя мученика, говори всем, что проблема не в тебе, «просто судьба такая, — это ещё гадалка моей матери на восьмом месяце беременности напророчила». смирись, потому что так проще.

и ирвинг бы мог, да вот только остатки гордости не позволяют.

до десяти утра ему удаётся упасть в липкую тридцатиминутную дремоту под шум ночного реалити шоу. снится фенелла, собирающая вещи в походный рюкзак. спрей от насекомых закатился под тумбочку, — её голос нервный, но звук растягивается, будто кто-то замедлил его. надо помочь, отодвинуть шаткую тумбочку, да и вообще купить новую, пока жена не разворчалась в конец. двадцать первого мая она всегда волновалась — день рождения дочери важнее собственного.

день рождения.

реальность падает на ирвинга тяжёлым камнем — на мгновение встряхивает ватное тело, и лишь после этого прижимает к кровати, заставляя хватать воздух ртом. предчувствие никуда не уходит.

ему казалось, что он всё предусмотрел: подготовил подарок за месяц до, как дурак изо дня в день ходил вокруг шкафа и выбирал между двумя рубашками (остановился на бледно-коричневой в крупную клетку, поскольку селадон придавал его и без того уставшему лицу трупный оттенок), написал десяток черновиков с поздравлениями, прокрутил в голове всевозможные варианты развития событий. но сейчас, сидя на диване в гостиной и крутя в руках маленькую сиреневую коробочку со старым компасом, на внутренней стороне крышки которого рукописным выгравировано «дом всегда рядом, если помнишь путь», гатри не мог заставить себя сдвинуться с места.

сколько он так сидит? должно быть долго, раз соседи начинают возвращаться с работы, но точнее сказать он не может — электронные часы рядом с телевизором сломались несколько месяцев назад, наручные потерялись в куче грязных вещей, а брать в руки телефон не хотелось. перед выходом долго смотрит на открытую бутылку виски, оставленную на журнальном столике. а что будет, если?

и в конце концов не сдерживается.

дорога до родительского дома занимает в два раза больше времени и в три раза больше сил. ирвинг на ходу набирает в ладонь горсть мелких камней, не давая себе времени на раздумья. нельзя, он и без того задержался. ждёт ли его катриона? хочет верить, что да. действия ирвинга отточены до автоматизма: несколько секунд на прицеливание, затем аккуратный бросок. камень прилетает с нужной силой — достаточной, чтобы привлечь внимание катрионы, если она находится в свой комнате, и при этом не быть услышанным родителями.

время в ожидании всегда искажается, растягивая секунду до десяти. дочь выглядывает как раз в тот момент, когда он прицеливается для следующего броска.

— кат, — от неожиданности говорит слишком громко. — прости за поздний визит, не смог раньше.

зачем-то врёт, чтобы сгладить углы, и тут же жалеет об этом. в клетке родного дома ирвинга держала лишь неуверенность и эгоистичное желание убежать от чувства стыда, переполняющего его всякий раз, когда он видит (или просто представляет) перед собой дочь. какая-то его часть — жалкая, ненавистная, которую неплохо бы выскоблить из себя ножом — считает, что родители поступили правильно, когда забрали катриону.

— у меня есть для тебя кое-что, — достаёт из нагрудного кармана ту самую коробочку и аккуратно трясёт, привлекая внимание дочери к руке. — прости, в этот раз без пони и шариков.

[indent](прости, в этот раз опять без трезвого отца)

шутка неудачная. ирвинг прикладывает свободную руку к лицу и с силой сжимает переносицу, концентрируясь на боли. хочется отмотать время назад и зашить себе рот, найти ту заветную кнопку для стирания памяти себе (окружающим тоже, желательно) и спрятаться в темноте спальни, умерев в конечном итоге голодной смертью. его, вероятно, нашли бы недели через две — миссис сарджент, соседка из дома напротив, непременно бы громко ахала и повторяла «а я предупреждала, что алкоголь сведёт его в могилу».

но сейчас он здесь — стоит, неловко переминаясь с ноги на ногу, и теребит в руках несчастную сиреневую коробку с белым бантом и небольшую открытку с поздравлениями, которые он не смог бы сказать вслух.

— знаешь, когда ты только родилась, я и представить не мог, что ты когда-нибудь повзрослеешь. не в том смысле, что... — ирвинг нервно смеётся. — я о том, что родителям всегда кажется, будто их малютки навсегда останутся такими. я рад быть отцом такой прекрасной взрослой дочери. с днём рождения.

временная ночлежка перестаёт быть временной через неделю застоя — обычно они не задерживаются на одном месте дольше нескольких дней, и от этого тяжесть случившегося ощущается ещё острее. инородное чувство, доселе абсолютно незнакомое, но о котором ему доводилось читать в художественных книгах, загоняет разум в состояние анабиоза. переизбыток вины плавно трансформируется в самую сильную ненависть к себе, какую ему только приходилось испытывать за эту короткую жизнь — потому что не предусмотрел, потому что не успел, потому что между ними так много не, что тошнота ощущается на физическом уровне. а он хлопает глазами, безмолвно (возможно, это и к лучшему) открывает рот, и не придумывает ничего лучше, чем попытаться обнять.

злости за крик и прилетевший в лоб тест на беременность нет. заслужил, — он послушный, всё стерпит. подставит сперва правую щёку, затем левую, а следом грудь, если от этого эверли станет легче.

марлен на ступеньках съёживается и слегка горбит спину, выдавая неестественную для неё ранее усталость, и катач вдруг ясно осознаёт, что впервые видит её поверженной — именно сейчас, на грани между истерикой и усталой мольбой о прекращении. от этого на короткое мгновение внутри разгорается пламя. только бы стать рукой правосудия, и это — он не знал, как того звали — существо, по ошибке принимаемое за человека, больше не увидит белого света.

мысль оставить её в одиночестве возникает как само собой разумеющееся — не просто так мар убежала от них на улицу. арчи, может, и хочет быть менее навязчивым, дать ей переварить происходящее один на один с собственным я, однако не может. выходит из трейлера медленно, но нарочито громко — так, чтобы обозначить своё присутствие и не спугнуть неожиданным появлением. вытаскивает из кармана свежеоткрытую пачку лаки страйк блю и кладёт на лестницу, предварительно достав одну для себя. крутит между указательным и средним, разглядывает выбившиеся из бумаги табачные крошки, словно они действительно интересуют его. словно его интересует хоть что-то, кроме заплаканного лица марлен. вступать в разговор страшно, любое неосторожно брошенное слово может спровоцировать повторную детонацию, поэтому катач несколько минут мнётся перед ней, переступая с ноги на ногу.

— послушай, мар, я понимаю, что это пиздец, — арчи несколько раз заикается от бушующих эмоций. — и понимаю, что ты сейчас не в том состоянии, чтобы принимать какие-то решения, но хочу, чтобы ты знала, что я в любом случае поддержу.

каждый вылетающий из его рта звук раздувает огонь вновь. надо держать себя в руках, — да только ничерта он не умеет так, это не про него. дыхание тяжелеет, когда перед глазами всплывает картинка из последнего сна: руки в крови, но она не принадлежит ни марлен, ни ему самому; откуда-то справа доносится приглушённое мужское мычание — катач знает, кому оно принадлежит, а ещё знает, что это сон. вот бы только, — но он обрывает себя, не давая довести дело до конца.

арчи садится перед эверли на корточки, держась на расстоянии вытянутой руки, и смотрит в глаза обеспокоенно, ищет что-то — разрешение, приказ, просьбу. хоть что-нибудь, что даст понять, как помочь.

— можем обсудить, если хочешь. ты же знаешь, что я готов слушать часами твою болтовню, — не знает, уместна ли в такой ситуации попытка пошутить, но надеется.

AND EVERYTHING IS GOING
to the beat

С каждым скрипом старого паркета, откликающегося на осторожные шаги сестры, Арчи чувствует приближение неминуемого конца — липкого, безапелляционно наполняющего тело жгучим стыдом из-за собственной нерешительности. Даже без гаданий на кофейной гуще Арчи знает, что шаги принадлежат именно ей: мягко наступает на дерево пяткой и плавно опускает ступню, перекатываясь на носочек и на секунду зависая в таком положении; двигается, словно кошка, увидевшая в темноте собственное отражение в зеркале. Обычно она ходит чуть иначе, с большей энергией, едва заметно подпрыгивая, но сегодня ей тоже страшно — мысль об этом не успокаивает, а лишь загущает чувство неуверенности в сегодняшнем ужине. Надо выйти, поздороваться, сыграть на опережение и выиграть преимущество; его движения внезапно становятся скованными, занесённый над разделочной доской нож застывает в десяти сантиметрах от яблока, которому судьбой уготовано было оказаться в мамином пироге. Яблоко, всё внимание сконцентрируй на яблоке.

Какое яблоко?

Он моргает, картинка меняется: на разделочной доске, на месте зелёного плода, лежит то, чего быть здесь не должно вовсе. Тонкое запястье, длинные пальцы. На указательном аккуратное кольцо, на внутренней стороне которого каллиграфическим шрифтом выгравированы слова, известные только им — кодовая фраза, клятва о вечности, обещание в каждой жизни встречаться вновь. Слух режет громкий мужской смех, от которого взгляд начинает дрожать. Этого здесь быть не должно. Нож падает из рук, неаккуратно вонзаясь в мягкую плоть и застревая в ней, окрашивая дерево в красный.

Опять моргает.

Острое лезвие застряло в кислой мякоти, так и не дойдя до конца. Не было никаких запястий и вен. Арчи средним пальцем прокручивает кольцо на своём указательном, продолжая пустым взглядом буравить разделочную доску. Продолжает ли она носить своё кольцо? Даже надеяться на это казалось наглостью после целого года молчания, прерываемого лишь скупыми приглашениями на гонки и многочисленными пропущенными звонками. Он допускал возможность переехать на другой конец страны, бросить телефон в реку, найти друзей, но —

Смех возвращается — грубоватый, незнакомый, слишком уверенный в себе. Он разрезает устойчивую реальность на две неаккуратные части и поджигает по краям, подобно невоспитанному дворовому мальчугану. Тело Арчи наконец начинает слушаться, а сердце ускоряется. Альма привела в дом чужака. На смену страху приходит необузданная злость, ведущая его к выходу из кухни, и в середине коридора он наконец видит её, отчего-то резко отвернувшуюся к незнакомцу. Он действительно интересен тебе настолько, Альма?

Арчи едва сдерживает жалкий скулёж от ноющей боли в районе сердца, когда видит чужую мужскую ладонь, ложащуюся на талию сестры. Сжимает кулаки в карманах брюк, старается надеть на себя маску безразличия, да только вот брови, сведённые на переносице, никак не хотят расслабляться.

— Добрый вечер, — он откашливается, прежде чем привлечь к себе внимание. Голос, в отличие от лица, не выражает ни капли эмоций. Рука, покоящаяся на талии сестры, сжимается, когда её владелец обращает внимание на Арчи. — Мы ведь не встречались до этого, верно? Меня зовут Арчи.

Он протягивает руку, надеясь, что та не дрожит. Незнакомец плюёт на все правила этикета и для рукопожатия подаёт левую, не желая отрывать правую от тела Альмы, и Арчи несколько десятков секунд упрямо смотрит ему прямо в глаза, прежде чем тоже поменять протянутую ладонь. «Джеймс», — представляется тот, улыбаясь так широко, что Линдгрен полностью может оценить работу его стоматолога. Белоснежные виниры — безвкусица.

— Джеймс, у нас тут принято здороваться правой, знаешь ли, — лицо растягивается в слабой нарочито-вежливой улыбке, но глаза его всё же не выражают ничего, кроме готовности атаковать.